ЕСПЧ признал неприемлемыми заявления пользователей заблокированных российских соцсетей и не установил нарушения статьи 10 Конвенции.
Европейский суд по правам человека признал неприемлемыми заявления относительно блокировки российских вебсайтов и соцсетей в Украине после введения санкций в 2017 году. По делу BOYAROV AND OTHERS v. Ukraine Суд пришел к выводу, что заявители не доказали нарушение права на свободу выражения мнений, гарантированного статьей 10 Конвенции.
Обстоятельства дела
После принятия Закона Украины «О санкциях» в 2014 году в ответ на агрессивные действия Российской Федерации Совет национальной безопасности и обороны Украины в 2017 году принял решение о введении санкций против более 400 физических и юридических лиц в России, в частности трех российских компаний, обеспечивавших функционирование веб-браузера и поисковой системы, двух социальных сетей и службы электронной почты. Во исполнение этого решения был принят Указ Президента.
В связи с этим украинские интернет-провайдеры были вынуждены ограничить любой доступ к соответствующим российским вебсайтам с территории Украины. Действие ограничительных мер было продлено дважды, и они продолжали действовать на момент вынесения этого решения, при этом любой доступ к российским вебсайтам с территории Украины был ограничен.
Первый заявитель, который, как утверждается, был пользователем соответствующих вебсайтов, безрезультатно обжаловал Указ в Высшем административном суде Украины («ВАСУ»), который признал, что Указ не касался самого заявителя.
Верховный Суд вернул его апелляционную жалобу, поскольку отказал в удовлетворении его ходатайства об освобождении от уплаты судебного сбора, а заявитель не уплатил его.
Второй заявитель, который является выходцем из семьи российского происхождения и имеет родственников, проживающих в России, не имел учетных записей в соответствующих социальных сетях, но утверждал, что использовал их для получения информации о своих родственниках и друзьях и для общения с ними. Он также использовал соответствующую службу электронной почты для общения со своим банком. Он не обжаловал Указ на национальном уровне.
Третий заявитель не пояснил, использовал ли он какие-либо из ограниченных российских вебсайтов и каким образом.
Четвертый заявитель, адвокат, имел личные учетные записи в заблокированных социальных сетях и электронную почту на заблокированном вебсайте и, как утверждается, использовал их как для личных, так и для профессиональных нужд, в частности для распространения новостей в сфере права и аналитических материалов.
И третий, и четвертый заявители безуспешно обжаловали Указ в Высшем административном суде, а затем в Верховном Суде как интернет-пользователи.
Оценка Суда
Второй и третий заявители
Суд ранее рассматривал дела, в которых заявители утверждали, что их право на свободу выражения мнений было нарушено из-за невозможности получить доступ к определенным интернет-услугам.
Однако ни одно из этих дел не касалось социальных сетей, являющихся особым современным явлением. Социальные сети были повсеместными и стали не только средством частного общения, но и средством получения и обмена информацией и иным контентом, в частности с целью его коммерческого использования. Разнообразие социальных сетей с различными целями и функциональными возможностями позволяло людям находить те социальные сети, которые им больше всего подходили.
Также было правдой, что, зайдя на страницу в социальной сети, человек оказывался под воздействием разнообразной информации и контента в разных форматах и даже мог внезапно почувствовать побуждение реагировать на контент различными способами.
Однако распространенность социальных сетей и их глубокая укорененность в современной жизни не означали, что потеря доступа к некоторым из них автоматически давала право считать себя потерпевшим от нарушения свободы выражения мнений.
Такой подход противоречил бы концепции права на подачу индивидуальной жалобы, которая контрастировала бы с идеей actio popularis, и открыл бы путь для миллионов потенциальных заявителей.
Второй заявитель не пояснил, как он имел техническую возможность общаться через социальные сети, доступ к которым был ограничен, не имея собственной учетной записи. Хотя было невозможно проверить, как эти социальные сети работали в то время, казалось, что лица, не зарегистрированные в них, не могли просматривать страницу пользователя или осуществлять какие-либо действия, следовательно, они не могли видеть фотографии или публикации, комментировать их или писать сообщения.
Даже если предположить, что второй заявитель был пользователем упомянутых социальных сетей, представлялось, что он не использовал их для самовыражения — он не был журналистом или активистом гражданского общества и не принимал участия в обсуждениях или акциях по вопросам, представляющим общий интерес.
Он также не утверждал, что использовал эти сети для получения или распространения какой-либо информации по таким вопросам, в частности в общении со своими родственниками, или для поддержания культурных связей с Россией как страной своего происхождения.
Поскольку второй заявитель использовал упомянутые социальные сети только для общения на сугубо частные темы, его жалобы не подпадали под понятие «свободы выражения мнений» в значении статьи 10.
Этот вывод также касался его использования российской электронной почты, доступ к которой был ограничен, поскольку его жалоба по этому поводу четко ограничивалась невозможностью использовать свою электронную почту для общения со своим банком.
Этот же вывод a fortiori применялся к третьему заявителю, который не предоставил никакой детальной информации относительно использования им заблокированных вебсайтов, кроме своего заявления в производстве на национальном уровне о том, что он был их «пользователем».
Четвертый заявитель
Вся интернет-услуга (вебсайт) — как социальной сети, так и электронной почты, о которых идет речь, — была ограничена, и доступ к ней был невозможен без использования специальных технических средств. Это ограничение не представляло собой полного запрета на доступ к Интернету, но имело следствием блокировку доступа к личным учетным записям и страницам при подключении с территории Украины.
С 2014 года Украина сталкивалась с беспрецедентными вызовами в истории Совета Европы. Война сама по себе представляла острую и очевидную угрозу национальной безопасности и общественному порядку. Она требовала быстрого принятия широкого круга мер на различных уровнях, в различных секторах управления и на различных этапах конфликта, с учетом особенностей современной войны. Начиная с 2014 года, вооруженный конфликт между Россией и Украиной продолжался в виде военных действий различной интенсивности, что в 2022 году завершилось полномасштабным вторжением. Не только было почти невозможно подготовиться к определенным беспрецедентным действиям и событиям, но и требования ситуации были таковы, что требовали далеко идущих и, временами, жестких мер для обеспечения выживания нации. В частности, конфликт характеризовался широким использованием цифровой и информационной войны, а также средств «мягкой силы».
Использование Россией этих средств было изучено и признано на различных уровнях, как на национальном, так и на международном, а также звучали призывы признать и разоблачить российскую дезинформацию и пропагандистскую войну. По всей Европе были приняты различные меры, в частности для противодействия дезинформации и пропаганде, включая, как отправную точку, разоблачение дезинформации и пропаганды, введение запретов на въезд и санкций, изменения в законодательстве о СМИ. Суд, как правило, был готов учитывать, что конкретный контекст конфликта может требовать принятия исключительных политических решений.
Упомянутые интернет-сервисы, которые имели большую популярность в Украине, фактически контролировались Правительством и службами безопасности России, а потому представляли угрозу как для частной жизни пользователей, так и для государственной безопасности. Использование «антиукраинскими» сообществами этих социальных сетей было задокументировано; с помощью этих интернет-сервисов звучали призывы к свержению власти в стране или распространялась информация о местонахождении и составе подразделений Вооруженных сил Украины. Попытки украинских органов власти удалить вредоносный контент, очевидно, оказались безрезультатными.
В то же время ограничение доступа к определенным вебсайтам не было направлено непосредственно на интернет-пользователей, но они за очень короткий промежуток времени потеряли беспрепятственный доступ, в частности, к своим страницам в социальных сетях.
Четвертый заявитель посещал заблокированные вебсайты в 2019 и 2020 годах и не утверждал, что это требовало каких-либо дополнительных расходов или усилий либо что это было слишком обременительным. Не представлялось, что Украина ввела какие-либо санкции за использование VPN или других технологий либо за доступ к заблокированным вебсайтам.
Хотя четвертый заявитель утверждал, что использовал ограниченные социальные сети для продвижения себя как адвоката и правозащитника, он не предоставил никакой информации относительно количества своих подписчиков или того, почему реклама через социальные сети была бы более эффективной или лучше приспособленной к его ситуации, чем другие методы, а также относительно того, как ограничение могло повлиять на его бизнес или действительно ли он потерял свои деловые связи или материалы, опубликованные в Интернете, которые, по-видимому, также существовали в других электронных форматах. Кроме того, он, очевидно, продолжал иметь доступ к заблокированным вебсайтам в течение длительного времени после введения санкций, хотя, зная, что доступ к ним останется действующим как минимум три года, он мог бы принять меры для обеспечения плавного перехода на другие платформы. Упомянутые социальные сети и служба электронной почты, как представляется, во многом были схожими с другими имеющимися сервисами. Четвертый заявитель не привел никаких детальных аргументов, которые свидетельствовали бы о том, что особенности упомянутых сервисов были уникальными или настолько существенно отличались от аналогичных сервисов, что их личное использование было бы необходимым для реализации его права на свободу выражения мнений. Кроме того, он имел собственный профессиональный вебсайт, страницу в социальной сети Facebook, созданную в 2016 году, а также учетные записи в социальных сетях TikTok и Telegram.
Первый заявитель
Суд пришел к выводу, что первому заявителю нельзя ставить в вину обжалование Указа. Формулировка соответствующих положений национального законодательства, устанавливающих конкретную процедуру обжалования нормативных актов государственных органов и процедуру обжалования указов Президента, а также их судебное толкование в его деле оставляли место для сомнений. Если бы эти положения толковались в сочетании с общими положениями, гарантирующими право на судебную защиту, ему не обязательно было бы понятно, что его иск будет безуспешным. На это не указывала и национальная судебная практика на тот момент. Однако он не продолжил рассмотрение своего дела в Верховном Суде как суде последней инстанции.
Первый заявитель, по сути, утверждал, что у него не было никакого дохода и поэтому он не мог уплатить судебный сбор. В целом, однако, он не пояснил, как он мог содержать себя (или оплачивать интернет), если он не работал или иным образом не получал дохода или финансовой поддержки какого-либо вида. Кроме того, ВАСУ отсрочил уплату судебного сбора, чтобы обеспечить первому заявителю доступ к суду.
Хотя информации о том, уплатил ли заявитель судебный сбор, не было, сумму, о которой идет речь (16 евро), нельзя было считать чрезмерной, если сравнить ее, например, со средней месячной зарплатой (200 евро). Заявитель не предоставил никакой информации относительно размера судебного сбора, который он должен был уплатить за подачу апелляционной жалобы в Верховный Суд, который отказался отменить или отсрочить его уплату. Поскольку заявитель не уплатил судебный сбор, его апелляционная жалоба не была рассмотрена.
Следовательно, нельзя было установить, что первому заявителю было несправедливо воспрепятствовано продолжать рассмотрение его дела в Верховном Суде.
Вывод
Заявления признаны неприемлемыми и отклонены. Определение по этому делу принято Комитетом 3 марта 2026 года, обнародовано 26 марта 2026 года и является окончательным.
